Рус Укр Eng

Пресса о нас

26.11.2014

Талантливый мистер Рафман

Канадец Джон Рафман, чьи работы за последние пару лет демонстрировались в нью-йоркском New Museum, парижском Palais de Tokyo и Fridericianum в Касселе, в этом году стал номинантом на премию Future Generation Art Prize. Когда Джон приехал в Киев, мы по чистой случайности практически одновременно решили выйти на связь друг с другом. Он как раз возвратился из Вены, где показал свои работы в двух галереях. Я улетала в Вену через несколько дней после нашей встречи и возвращалась ровно в день открытия проекта Future Generation Art Prize. На пути в Киев я в самолете вытащила врученный накануне свежий Springerin с рекламой выставки, которую курировала в Клагенфурте, и чуть не рассмеялась вслух: на обложке журнала красовалось не что иное, как работа Рафмана Lyubov Popova and El LissitzkyOffice Complex. "Жутко тесный корпоративный мир", — сошлись мы в объяснении при встрече на киевском открытии.

— Ты рассматриваешь иногда свою деятельность как часть одного из трендов в искусстве? Что ты в целом думаешь о собственной работе в этом контексте?

— Думаю, как бы там ни было, нельзя улизнуть от духа времени, от Zeitgeist, потому я не оглядываюсь. На это можно посмотреть таким образом: вероятно, существовала доминирующая тенденция или идеология, но с течением времени стили трансформируются. Сегодня визуальная культура основывается на потреблении, ведь художники, в общем, так много потребляют: фильмов, телевидения, Интернета. Художники, да и все, особенно молодые люди, отлично осведомлены в трендах, визуальных языках родом из рекламы и всех потребляемых медиа. Так что и да, и нет — полагаю, мне нравится использовать ощущения вроде ностальгии и катарсиса в качестве инструментов для выражения чего-либо. Иногда использование образов и форм, находящихся в тренде, помогает нечто высказать.

"Я ДУМАЮ, ЧТО ИСКУССТВО СПОСОБНО НЕСТИ ИЗМЕНЕНИЯ В ТРУДНЫЕ ВРЕМЕНА"

— И это, пожалуй, работает в связке с этой распространенной идеей художника как образцового потребителя.

— Да, профессионального потребителя.

— Так ты иногда думаешь в терминах экономики или только с точки зрения творческого процесса?

— Я реагирую на мир вокруг, и экономика — часть его на том или ином уровне. Я думаю, что искусство способно нести изменения в трудные времена. Но то, что я делаю, приходит на более персональном уровне, почти поэтическом, интуитивном. Я размышляю о разных вещах, читаю, критически смотрю на мир — это один модус. Но когда я что-то делаю, слишком интенсивные мысли обо всем этом могут скорее парализовать процесс. В последнее время я больше думаю об искусстве — например, о Франце Весте. Наверное, потому что стал больше заниматься скульптурой. Я могу прочесть философскую книгу и сосредоточиться на день на этом, а на следующий день работаю над скульптурой, и, скорее, интуитивно все это чтение повлияет на процесс, но нельзя с точностью сказать, как именно это произойдет. Иногда я понимаю свои решения, только поглядев на них заново (и это объясняет ситуацию с трендами — иногда ты видишь их только в ретроспективе). 
— К слову о ретроспективе и отсылках к прошлому: как ты относишься к идее авангарда о забывании и перечеркивании предшествующего искусства? Или ты скорее заново осмысливаешь и используешь его?

— В моем случае это скорее не забывание, но недостаток знания, что иногда плохо, но активно забывать я не стараюсь. Меня вполне устраивает ремиксинг, мне нравится эта идея. Думаю, огромная часть моей работы заключается в том, чтобы очень осознанно попытаться адаптировать или возобновить некоторые части прошлого, даже если это так не выглядит. 

Источник:http://www.buro247.ua/culture/expert/talantliviy-mister-rafman.html




ИСТОЧНИК:HTTP://WWW.BURO247.UA/CULTURE/EXPERT/TALANTLIVIY-MISTER-RAFMAN.HTML


Источник:http://www.buro247.ua/culture/expert/talantliviy-mister-rafman.html

— А ты веришь в инновацию?

— Да, верю. Думаю, это важный аспект современного искусства. Но опять-таки попытки выдумать что-то, чего не делали раньше, могут парализовать тебя. Иногда это приходит — хм, мне не нравится слово "естественно", ничего естественного в этом нет. Контекст изменяется, вещи обретают новые значения, появляются новые технологии. Можно легко потеряться среди нового, которое возникает на продвинутом концептуальном уровне и отправляет ударные волны миру, меняет правила игры. Как изменил их Дюшан: сегодня что угодно может стать искусством. Но и вся концептуальная живопись в 20 веке была попыткой сделать что-то новое. Теперь, когда появился Интернет и новые технологии, очень легко фетишизировать новизну в плохом смысле слова. Так происходит с технологиями: как будто уже только то, что это новые технологии, несет само по себе какую-то ценность. Опасно сосредоточиваться исключительно на одном аспекте.

— Ты сказал, что стал больше интересоваться объектами. Важно ли для тебя вынести искусство из цифровой сферы?

— Да, это для меня сейчас очень важно. Причины, по которым я не производил объекты, были связаны с финансовыми ограничениями и отсутствием связи с институциями и галереями, которые могли бы показать мои произведения. А Интернет был способом распространить свои работы. Так же, как и всякий, я устаю от экрана и хочу бежать от него. Опять же — не желаю его фетишизировать. Думаю, имело место незначительное осуждение, когда люди говорили: "О, да ты делаешь объекты на продажу", — но этого больше нет. Производить и помещать вещи в физическом пространстве — невероятное удовлетворение. В то же время есть что-то совершенно обедняющее в том, что твои работы существуют исключительно на экране, — и это после многих лет прославления силы Интернета и потенциала виртуального мира. 

"ТЕПЕРЬ, КОГДА ПОЯВИЛСЯ ИНТЕРНЕТ И НОВЫЕ ТЕХНОЛОГИИ, ОЧЕНЬ ЛЕГКО ФЕТИШИЗИРОВАТЬ НОВИЗНУ В ПЛОХОМ СМЫСЛЕ СЛОВА. ТАК ПРОИСХОДИТ С ТЕХНОЛОГИЯМИ: КАК БУДТО УЖЕ ТОЛЬКО ТО, ЧТО ЭТО НОВЫЕ ТЕХНОЛОГИИ, НЕСЕТ САМО ПО СЕБЕ КАКУЮ-ТО ЦЕННОСТЬ"

— Ты можешь рассказать о времени, когда тебя интересовал в первую очередь экран?

— Я ходил в галереи и понимал, что увиденное онлайн меня впечатляет гораздо больше. Я посещал выставки, абсолютно впечатлялся, а потом возвращался домой, заходил в Интернет, смотрел, что делают мои друзья онлайн, и это казалось еще более релевантным.

— Это изменилось?

— Думаю, я изменился и Интернет тоже изменился.

— Как и когда это произошло?

— Все закончилось в 2007—2008. Перед этим был крайний момент, момент постоянного взаимодействия между художниками — ни у кого не было галерей (или только у некоторых). Было время, когда увиденное онлайн являлось для нас вдохновением и вызовом. Это сродни новому движению — не в смысле какой-то общей идеологии, как у сюрреалистов, но в виде непрекращающегося разговора: внутри сообщества каждый знал, что делают другие, и осознанно или нет ты был вынужден реагировать. Это было захватывающе — именно этого мне раньше не хватало в школе искусства. Но физического сообщества никогда не существовало — все находилось в Интернете. Затем все занялись собственной карьерой. Интернет изменился: раньше мне казалось, что я знаю каждого, кто делает что-то, по крайней мере в Европе и Северной Америке, но теперь это такое огромное количество людей. Также пришел Facebook. Интернету почти двадцать лет — формируются новые субкультуры, их новые языки и словари.

— Facebook и Instagram во многом связаны с повседневностью и будничной культурой. И это как раз то, чем интересуется искусство с начала 20-го века. Ты связываешь свой интерес к повседневности с интересом к цифровой действительности?

— Да, и самое главное, что мне нравится в Интернете, — это то, что он и вправду дал каждому форму для творчества, даже людям, которые не считают себя художниками. Это ошеломительно, иногда до тошноты: сейчас существует столько информации, она бесконечна, но что это все означает? Отчасти я акцентирую это в своих последних видео. С одной стороны, когда ты фиксируешь что-то, ты совершаешь над ним насилие, убиваешь его, ведь реальность постоянно меняется, это поток. Но ты также позволяешь себе выйти из нее, рефлексировать.

— Это именно то, что ты делал в работе с Google maps?

— Да, точно. Думаю, многое из того, что я делаю, заключается просто в кадрировании. Работа Google Street View была самым простым способом совершить это в буквальном смысле, это скриншоты кадров. В конце концов, это огромная часть того, что значит сегодня быть художником.

— И в такой практике фиксирования вещей заложен огромный компонент поэзии. Ты упоминал ностальгию и катарсис как важные для тебя вещи. Думаешь, поэзия возвращается? Двадцать лет назад искусство было намного циничнее.

— Да, а за десять лет перед этим оно было суперэмоциональным. Очевидно, что в истории искусства существует цикличность, но в ней есть также подлинные инновации и линии мысли. Я верю в то, что часть моей работы заключается в поисках исторических прецедентов. В своих самых новых работах я сознательно провожу линию между собой и фланером 19-го века, романтическим поэтом, который бродит по медийной ускоренной виртуальной среде видеоигр, Интернета в целом. Конечно, в этом есть ирония, но, с другой стороны, я на самом деле имею это в виду.

"В КОНЕЧНОМ СЧЕТЕ, Я СОЗДАЮ РАБОТЫ О ГОРОДЕ. Я НИКОГДА РАНЬШЕ НЕ ЗАДУМЫВАЛСЯ ОБ ЭТОМ, НО ГОРОД ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ОДИН ИЗ ПОВТОРЯЮЩИХСЯ МОТИВОВ МОЕЙ РАБОТЫ"

— Фланерское исследование среды — это то, что ты задействовал в работе для Future Generation Art Prize?

— Это так, и, я думаю, моя работа расширилась. В какой-то степени она менее внятная, чем предыдущие проекты, в которых я обращался к виртуальному миру, но намного более свободная. Она следует логике серфинга по "Википедии", а также логике поэзии с чувством ритма и метра.

— Когда ты размещаешь большие объекты в публичном пространстве, как это сделали сейчас в Париже, думаешь ли ты о том, как произведение ведет коммуникацию с общественностью, как оно становится художественным вторжением в город?

— Я много размышлял об истории скульптуры: от греческой до неоклассицистической и модернистской. Чтобы всем было понятнее, о чем речь: я создаю 3D-формы в компьютерной программе, далее с помощью 3D-печати и CNC создаются объекты. Обожаю то, какими бесшовными и цельными они получаются. Самое интересное заключается в мигрировании работы между разными медиа: это может быть цифровое изображение, принт, объект. И с поэтической точки зрения меня интересует создание чужеродных предметов, что на личном уровне соотносится с моей любовью к научной фантастике, или искусственных руин, или памятников, которые не являются четкими памятниками кому-либо. В конечном счете, я создаю работы о городе. Я никогда раньше не задумывался об этом, но город действительно один из повторяющихся мотивов моей работы. И затем моя любовь к Second Life и Интернету в точности отвечает любви Бодлера к городу. Мне кажется, то, что отмечал Бодлер, было совершенно новым опытом, возможно, для всего человечества. Все эти опыты: от влюбленности до чтения философского трактата или новостей, от войны до обеда в Лондоне и прогулки по бульварам, где ты встречаешь столько людей из разных слоев общества, — содержат огромное количество разных стимулов, такой фрагментации ранее никогда не было. Именно это я пытаюсь уловить в новом контексте, которым является Интернет, — эта действительность еще более фрагментирована, ты можешь испытать все большее количество опытов во все более ускоряющемся темпе, и они все разрознены, и все доступны в любой момент. И это наша реальность.

"МЫ ДОСТИГЛИ ТОЙ ТОЧКИ, КОГДА ИРОНИЯ ПРОВАЛИВАЕТСЯ САМА В СЕБЯ: БОЛЬШЕ НЕТ РАЗНИЦЫ МЕЖДУ ТЕМ, ЧТОБЫ ЛЮБИТЬ И ИРОНИЗИРОВАТЬ ОБ ЭТОМ"

— В нашем прошлом разговоре ты заметил, что сегодняшний день занимает тебя больше, чем будущее. Было ли когда-то наоборот?

— Помню, в детстве меня поражала идея летающих машин и тому подобного. Но, мне кажется, в предыдущих десятилетиях концепт будущего был более эпичным, что ли, содержал утопию и антиутопию. Очевидно, мы все более ощущаем, что будущее уже наступило, и оно "банализировано". Мы больше не считаем, что все поменяется, может, только появится больше экранов. И отчасти это связано с падением больших нарративов: марксизм провалился, американская мечта провалилась — назови любую идеологию. Это также отражается в культуре молодежи — ирония стала настолько тонкой, что люди сами порой уже больше не понимают, иронизируют они или нет. Мы достигли той точки, когда ирония проваливается сама в себя: больше нет разницы между тем, чтобы любить и иронизировать об этом.


Источник:http://www.buro247.ua/culture/expert/talantliviy-misterrafman.ht
Источник: buro247
Автор: Леся Прокопенко
Share |

Вернуться к списку статей

Видео

RSS Все видео
18.02.2020

4-й Украинский ланч в Мюнхене

27.01.2020

Украинский завтрак в Давосе «Украина 2020 - новая реальность, новый нарратив, новые вызовы»

19.02.2019

3-й Украинский ланч в Мюнхене

31.01.2019

Украинский завтрак в Давосе

Страницы 1 2 3 4 5 ... из 5
 

Новости

RSS Все новости

10 аппаратов искусственной вентиляции легких, приобретенных благотворительными Фондами Елены и Виктора Пинчук, уже установлены в украинских больницах

27.03.2020

26 марта 2020 Благотворительные Фонды Елены Пинчук и Виктора Пинчука завершили передачу в больницы Украины 10 аппаратов искусственной вентиляции легких (ИВЛ), приобретенных для борьбы с эпидемией COVID-19 в стране.

Елена и Виктор Пинчук передадут аппараты искусственной вентиляции легких в украинские больницы в связи с распространением коронавируса

16.03.2020

Благотворительные Фонды Виктора Пинчука и Елены Пинчук передадут в больницы Украины 10 новейших аппаратов искусственной вентиляции легких (ИВЛ) в связи с распространением коронавирусной инфекции COVID-19.

Фонд Виктора Пинчука приобрел расходные материалы для отделения интенсивной терапии новорожденных днепровского центра «Колыбели надежды»

11.03.2020

Фонд Виктора Пинчука оплатил стоимость ремонта дыхательного оборудования для отделения интенсивной терапии новорожденных Днепропетровского специализированного клинического медицинского центра матери и ребенка им. профессора М.Ф. Руднева на сумму 56 208 гривен.

Страницы 1 2 3 4 5 ... из 5
Создание и поддержка сайта: Креативное агентство «Арт Депо»